Моби Дик, или Белый кит. Повести и рассказы - Страница 210

К оглавлению

210

Шканцы – часть верхней палубы от грот– до бизань-мачты или до начала кормовой части (юта).

Шкафут – средняя часть верхней палубы от фок-мачты до грот-мачты.

Шкив – колесико в блоке с желобком для троса.

Шкипер – старое название капитана грузового судна.

Шкот – снасть бегучего такелажа, служащая для управления парусами или их растягивания по гику и рею.

Шлюп – судно больше брига, но меньше корвета.

Шлюпбалка – выдающаяся за борт судна балка для подъема и спуска на воду шлюпок. Обычно устанавливаются две шлюпбалки – носовая и кормовая.

Шпангоуты – ребра судна, к которым крепится обшивка. Придают судну поперечную крепость.

Шпигат – сквозное отверстие в борту или палубе судна для стока воды.

Шпиль – ворот в виде барабана, вращаемого на вертикальной оси. Применяется на судах для подъема якоря, для тяги рыболовных сетей и других целей.

Штаг – снасть стоячего такелажа, поддерживающая рангоутные деревья – мачты, стеньги, бушприт и т. д. – спереди в диаметральной плоскости.

Штерт – тонкий короткий тросовый конец.

Шторм-трап (штормтрап) – веревочный трап, свешиваемый за кормой судна.

Шхуна – парусное судно, имеющее не менее двух мачт и несущее на всех мачтах косые паруса.

Ют – кормовая часть верхней палубы, сзади бизань-мачты.

Перевод английских мер в метрические

Акр – 0,405 га

Арпан – 307,71 га.

Дюйм – 2,54 см

Фут – 0,305 м

Ярд – 0,915 м

Сажень морская – 1,83 м

Миля морская – 1,85 км

Лига морская – 5,56 км.

Унция – 29,8 г

Фунт – 453,6 г

Пинта – 0,568 л

Кварта американская – 0,946 л

Галлон – 4,55 л

Баррель («бочка») – мера вместимости и объема жидких и сыпучих тел в различных странах – от 115 до 164 л.

Повести и рассказы

Билли Бадд, фор-марсовый матрос

ПРЕДИСЛОВИЕ

Год тысяча семьсот девяносто седьмой — год, когда происходили описываемые тут события, — относится к периоду, который, как понимает теперь каждый мыслитель, был ознаменован кризисом христианского мира и по необъятному своему значению превосходит любую известную нам эпоху. Дух Этого Века [так] в первой же своей предпосылке потребовал преодоления наследственных зол Старого Мира [так]. Во Франции это было в некоторой степени достигнуто, хотя и кровавой ценой. Но что далее? Незамедлительно сама Революция свернула на неправый путь и предстала даже более тиранической, нежели монархи [так]. При Наполеоне она возносила на престолы свежеиспеченных королей, и с нее началась та длительная агония войны, последней судорогой которой было Ватерлоо. И пока шли эти годы, даже мудрейшие из мудрых вряд ли могли предвидеть, что все описанное приведет к тому, к чему оно, по мнению некоторых современных мыслителей, и привело — к политическому продвижению Европы вперед почти по всей линии.

Как намекалось на иных страницах, этот вот Революционный Дух [так] и придал смелость экипажам линейных кораблей в Спитхеде возмутиться против вошедших в обычай злоупотреблений, а затем в Hope предъявить неслыханные по дерзости требования. О том, что они отвергнуты, стало известно, только когда в назидание стоящему на якоре флоту зачинщики были повешены на реях. Однако Великий Мятеж [так], подобно самой Революции (хотя в то время англичане, естественно, считали его чудовищным), несомненно, послужил одним из первых скрытых толчков, которые впоследствии привели к весьма важным реформам в английском флоте.

I

В дни, когда еще не появились паровые суда, человек, прогуливавшийся в любом сколько-нибудь значительном морском порту, куда чаще, чем теперь, мог встретить там компанию бронзовых от загара матросов в праздничной одежде, отпущенных на берег с военного или торгового корабля. Порой они шагали по бокам — а то и вовсе, подобно телохранителям, окружали — какого-нибудь бравого молодца, такого же простого матроса, но выделяющегося среди них, точно Альдебаран между прочими, более слабыми светилами своего созвездия. То был Красавец Матрос [так] времен, менее прозаичных как для военных, так и для торговых флотов, чем нынешние. Без малейшего тщеславия, но с небрежной простотой врожденной царственности принимал он дань восхищения своих товарищей. Мне вспоминается примечательный случай. Однажды в Ливерпуле, тому назад уже с полвека, я увидел в тени длинной обветшалой стены Принцева дока (с тех пор давно уже разобранной) некоего матроса с кожей такой черноты, что он, несомненно, был природным африканцем и в жилах его струилась ничем не разбавленная кровь Хама. Его отличало безупречное телосложение при редкостном росте. Концы свободно повязанной на шее пестрой шелковой косынки трепетали на открытой эбеновой груди. В ушах его болтались большие золотые кольца, а на гордой голове красовалась шотландская шапка с клетчатой лентой.

Был жаркий июльский полдень, и его блестящее от испарины лицо сияло дикарским благодушием. Отпуская направо и налево веселые шуточки, сверкая белейшими зубами, он неторопливо шествовал между своими приятелями. Они же являли такую смесь племен и оттенков кожи, что Анахарсис Клоотс вполне мог бы привести их на заседание французского Учредительного собрания как представителей всего Рода Человеческого [так]. И всякий раз, когда встречный воздавал невольную дань удивления этой черной башне в человечьем облике, остановившись и устремив на него ошеломленный взгляд, а то и громко ахнув, эта пестрая свита выражала ту же гордость, с какой, наверное, взирали ассирийские жрецы на своего величавого каменного Быка и на распростертых перед ним верующих. Но мы отвлеклись…

210